February 3rd, 2017

На семи подводах


Трагедия настигла семью Ивановых в самый разгар летнего сезона. Юный «барин» Митя, обучавшийся в ту пору грамоте в Петербурге, вернулся на каникулы в отчий дом, что находится в маленьком провинциальном городке Тверской области и тот час же принялся за реформы и внутреннюю перестройку дома. Это был самый обыкновенный деревенский дом типовой застройки, характерной в послевоенное время, с тремя узенькими окнами в улицу и пристроенной неотапливаемой верандой и туалетом. Крошечный - по современным меркам и довольно просторный - по тем. Во время его постройки дедом он казался одним из самых роскошных и благоустроенных. Две печки, нужник под боком – сказка, о которой другие жители улицы могли только мечтать. Конечно, с тех зажиточных пор дом претерпел некоторые изменения. В него было подведено центральное отопление, вода и канализация, разобраны печки, но в целом его формы и очертания остались неизменными и привычными глазу местных обитателей. На бОльшие перестановки его хозяева никак не решались, боясь не справиться финансово с разного рода затеями, рождаемыми в голове у Мити.
- Какой ты шустрый да ловкий! Все у тебя просто! – едко перебивал его всякий раз отец. – Ты что думаешь, у нас дома денег куры не клюют? Нам тебя еще выучить надо! Знаем мы, чем эти перестройки заканчиваются. Жили так столько лет – и ещё проживем.
- Ну, так ведь еще в 16 веке доказано эмпирическим путем, что и в самом деле не клюют. – решил сумничать сын, но, кажется, никто не оценил его эрудиции, встретив её брюзжанием на тему сложности и дороговизны жизни.
- Сплошные: «дорого», «сложно», «тяжело»… Не жизнь, а ад! – расстроенно заметил Митя, выслушав тираду мужчины, похожего на него как две капли воды. Долгое время сын гордился их сходством и радовался тому, что взял от него самое лучшее, но сегодня унылые речи отца, полные пессимизма и консерватизма, выводили его из себя, и юноше стало неловко за эту родственную связь. «Господи, неужели и я таким буду?»
- Зато у тебя - не жизнь, а малина! Живешь за счет родителей и горя не знаешь.
- Коля! Хватит! – эмоционально и довольно жестко произнесла мать, и Коля тут же умолк, окончив свою проповедь. Признаться честно, для родителей Митя был единственной надеждой и упованием, их счастливым случаем и светом в конце тоннеля. Своему единственному ребенку они прочили «другую» жизнь, полную успеха и счастья, изо всех сил стараясь дать то, чего по разным причинам не смогли достичь сами. Потому стремление мальчика получить высшее образование, да еще в Петербурге, было встречено в семье очень тепло, несмотря на довольно ограниченные финансы. Потому эти упреки отцом мать так быстро оборвала. Она боялась, что сын, видя материальные сложности, бросит учебу и пойдет работать, тем самым разбив их мечты вдребезги.
Сын же, чувствуя груз ответственности за «happy end» родителей, рос очень хозяйственным и деловитым мальчиком, желающим оправдать ожидания, возложенные на него. Поняв, что дело с пристройкой не выгорит, он решил начать с малого, с разбора того, что есть. А было здесь очень много всего. Только под крышей можно было найти целый музей истории дома, (начиная с его постройки дедом и до нынешних времен), вобравший в себя кучи отменных вещей, вышедших из использования, но оставленных владельцами на "чёрный день" или "всякий случай". Надо признать, иногда такие дни или случаи действительно наступали в семействе. Но в этом возвышенном пространстве пассива находилось всё-таки в разы больше, который лишь изредка переходил в актив.
- Я понял почему у Вас дебет с кредитом не сходится. - заявил за обедом Митя. Мать, гордая возмужавшим и помудревшим сыном, сначала даже не разобрала никакого смысла в его словах, но очень им обрадовалась. Уж больно они показались солидными. "Какого сына вырастили!" - мелькнуло в голове, и её глаза увлажнились. Она посмотрела на отпрыска блестящим восхищенным взглядом.
- Ты это чего имеешь в виду? - прервал восторги матери отец, почуяв что-то неладное. - Ты это, выражайся попроще. Нам эти твои заумности не понять. Не обучены мы, хоть и люди не глупые. - добавил он и пригубил очередную рюмочку беленькой для аппетиту, заедая её кислыми щами вприкуску с чёрным хлебом и хреном.
- Говорю, барахло с чердака надо убрать. Чувствуешь, какая энергетика застойная? Прямо на голову давит…
- Ишь ты чего вздумал, кот учёный! - взорвался тут отец. - Больно умный? Ты это, оставь свои препоны в Петербурге, а в наш монастырь со своим уставом не лезь. Мы с твоей матушкой всю жизнь это добро собирали, а ты хочешь разбазарить?
Мать взволнованная и всё ещё немного не понимающая о чём идёт спор между мужчинами, вмешалась:
- Митя! Да объясни ты мне толком, что надо-то? Какое барахло тебе не по нраву пришлось? Может мы и согласимся.
- Да всё, маменька, всё, что там есть. Ты вот часто им пользуешься?
- Как всё? Да чем оно тебе не угодило? Может и не часто, но однако - нет-нет, да выручало. Жизнь-то она такая, штука сложная. Пусть будет, на всякий случай.
- Ну вот опять… На какой случай, мама? На случай ядерной войны? Жизнь – сложная штука. Бе-бе-бе! – невольно передразнил ее сын. - Нет, мама! Жизнь легка и проста. Это Вы её усложняете, собственноручно прогнозируя и режиссируя сложности. А они потому только и случаются, что Вы к ним всячески готовитесь и ждёте их с барахлом в обнимку. Целый дом забит бог знает чем. Потом удивляетесь, почему к Вам новое ничего не приходит. Куда ему приходить-то? Всё под кулак!
- Это что же ты говоришь? То есть мы с маткой - дураки, жить не умеем, ничего не понимаем? Щенок! У самого молоко на губах не обсохло… - завопил папаша под действием выпитых порций аперитива, который, по всей видимости, плавно переквалифицировался в дижестив. - Да что ты знаешь? Что ты видел? Да ты... да ты пороху не нюхал ещё, сопля! А учить нас жизни вздумал?! Раскулачить решил? Не позволю!
- Да Вас попробуй раскулачь! - вырвалось у Мити, и он тут же осёкся, потому как понял, что затронул довольно больную тему семейства, грозящую тысячным повторением душещипательной истории о былых временах столетней, без преувеличения, давности. Истории о славных богатых корнях прошлых поколений, раскулаченных большевиками и "отдавших" им свое честно нажитое имущество на семи! подводах. Судя по интонации, с которой обычно произносилась эта количественная характеристика, эти подводы были схожи по объему с тихоокеанскими лайнерами или огромными ледоколами, не меньше. Долгое время именно такими и были представления о них у мальчика, пока он не увидел их истинный вид и объем в Интернете, разочаровавшись и сделав соответствующие выводы о былом «богатстве» родственников. А если учесть склонность отца прихвастнуть и преувеличить, то скарба тогда набралось, пожалуй, на телеги две, от силы. Стратегические запасы под крышей, бережно собираемые бабушкой, а потом также прилежно пополняемые родителями, наверное, переплюнули бы в несколько раз то самое имущество, застывшее в легенде, передающейся вместо него по наследству.
- Господи, да мы того добра в глаза не видели, а веками сожалеем о нем. А я тут на личное покусился. – философски заметил Митя, не обращая никакого внимания на гнев отца, органично вжившегося в образ деловитого хозяина. Такое показательное выступление и демонстрация значимости вспыхивали всякий раз у того вместе с перепадом градусов в крови. И, по обыкновению, скромный, тихий и улыбчивый мужичок превращался в многоопытного всезнающего и сильного главу семейства со стальным и непримиримым характером, имеющим на всё свою точку зрения и выдающим её с помощью отменной брани. К таким инцидентам домочадцы относились с пониманием, воспринимая их как временные слабости, существующие в том или ином виде у каждого.
Однако, чтобы обстановка не вышла из под контроля и не переросла в никому не нужный конфликт, мать вклинилась опять:
- Митя, иди отдохни, раз поел уже. Позже обсудим.
- Что тут обсуждать?! - было завелся снова отец, но Митя послушался женщину и покорно ушел в свою комнату.
Спустя некоторое время мама зашла к нему. Любуясь своим ребенком и радуясь его приезду, как девочка, она довольно быстро согласилась с идеями сына.
- Да я и сама об этом думала. - одобряюще сказала она. - Но раньше бабушка твоя не давала, трясясь за каждую тряпку, а потом как-то всё руки не доходили. А с отцом я поговорю, как протрезвеет. Сейчас-то бесполезно, вон как разъехался.
Наутро отец был в своем привычном амплуа – «тише воды, ниже травы». Алкоголь выветрился, а вместе с ним и вся хозяйственная, буйная активность.
- Делайте, что хотите! - махнул он рукой, и операция "Чердак" началась.
В прихожую внесли массивную железную лестницу, открыли люк, и в дом ворвался затхлый запах старых слежавшихся вещей. Вооружившись большими мусорными мешками для баков, Митя ловко забрался по лестнице. Чердак встретил его полным бардаком и раздраем.
- Welcome U.S.S.R! – вырвалось у юноши.
На полу у входа пылились огромные кипы старых журналов и газет: от увесистых «Наука и жизнь» до тонюсеньких местных газетёнок с объявлениями и программой передач. Чуть дальше стояли набитые до отказа огромные коробки из потёртого, потерявшего свою жесткость и первоначальную форму картона, расползшегося по краям и прохудившегося по углам. Возле них, у окна, выдвигался старый основательный секретер, вмещающий в себе фотографии, книги и даже кое-какие фамильные «драгоценности». В глубине чердачного помещения стоял громадный дубовый шкаф. Долгое время этот исполин служил в комнате у основоположников сей коллекции, а после их смерти торжественно передан в фонд «родового музея», под волнительную и эмоциональную речь отца, наполненную глубоким смыслом и интонационно напоминающую вчерашнюю. Можно, конечно, было его списать и снять с баланса, но это оказалось выше понимания родителей, и потому трехстворчатый необъятный колосс пошел на повышение по запчастям. Но даже в таком виде, это вышло не легко, с натугой и скрипом. Тяжело дыша и еле переводя дух от такого головокружительного подъема, он вполз в свой новоиспеченный кабинет и грузно плюхнулся на новое место, с которого больше так и не сошел до Митиного появления здесь. Но главным хитом и несомненной ценностью нашего необычного паноптикума, так сказать «Моной Лизой», собирающей вокруг себя толпу страждущих и приковывающей к себе пристальное внимание посетителей, являлся довольно странный для этого места ансамбль. И состоял он из пары некогда роскошных кресел в стиле барокко, какие теперь можно встретить лишь в королевских да президентских покоях, и двух картин, а точнее, конечно же, репродукций, одетых в массивные багеты того же стиля. Одна из них принадлежала кисти «самого» Рафаэля и изображала «саму» Сикстинскую мадонну, а другая отсылала нас к Брюллову и называлась «Итальянский полдень». Как они попали сюда? Каким ветром их занесло? – Сказать теперь сложно. Но как бы там ни было, вся эта группа с витиеватыми узорами и хитросплетениями смотрелась несколько странно в общей обстановке и никак не вязалась со всей остальной утварью простого советского быта, преимущественно заполнявшей чердачное пространство. «А может были те подводы и усадьба с колоннами?!» - предположил Митя, энергично подойдя к креслу и присев в деформированное от времени сиденье. «Только кто теперь это докажет?!» - продолжил свои размышления молодой человек, пристально вглядываясь в висящие на противоположной стене полотна, хранящие в себе столько тайны, почище улыбки Джоконды. Ведь трудно было даже представить, кто в их простой рабочей семье мог приобрести эту красоту, где и при каких обстоятельствах. Отец говорит, что с детства помнит эти предметы, и уже тогда они располагались здесь, будучи тайным достоянием семейства. Немного повздыхав и поразмыслив о загадке, и не найдя никаких разумных объяснений, Митя решил действовать.
- Может быть я найду здесь что-то ещё? Какие-то неопровержимые доказательства о жизни нашего Рода? – с воодушевлением произнес он, убирая первым делом всю макулатуру, толпившуюся у входа и застывшую в ожидании своей судьбы.
Как только первые, набитые до отказа, мешки были спущены вниз, отца как ветром сдуло из дома. Не вынеся вида разорения родового гнезда, он скрылся в тенистой части огорода, присел на брёвнышки и просидел там целый день с жалостливым выражением лица, совсем не похожим на то, что красовалось на вырезках газет местного пошиба под звучными надписями «Кадры перестройки», «Герой труда!» и прочими. Их только что, аккуратно сложенными в отдельную папочку, обнаружил Митя на чердаке. Вообще, в молодости отца, действительно, часто снимали для газет и брали у него интервью, как у прекрасного бригадира передового производства, которое, увы, не прошло жернова перестройки. Перемолов и перестроив всё, что только можно, она не пожалела тогда никого - ни страну, ни предприятия, ни даже саму себя. Многие кадры оказались не у дел и вынуждены были переквалифицироваться. И лишь некоторым удалось сделать это успешно. К сожалению, отец не вошел в их число. Пройдя суровое время безденежья и безработицы, он утратил надежду на возврат былого благополучия и веру в светлое будущее вместе с никому теперь не нужными целями, что, без сомнения, исказило его открытую улыбку, привлекавшую некогда к себе репортеров, как пчел на сладкое и навсегда содрало с него маску героя. Конечно, работа потом нашлась, и жизнь потихоньку стала выпрямляться, но, как говорится, «осадочек остался», поселив внутри страх к переменам и всяким перестановкам.
Меж тем разбор полетов наверху продолжался. Мите на глаза попались бумажные цветы с последней демонстрации, и он заулыбался, возрождая в памяти то странное время шаблонов, штампов, упорной работы и активного строительства коммунизма. То «благодатное» время, когда родители были молоды, красивы и так необходимы обществу. К сожалению или к счастью, Митя не очень успел разглядеть его в силу возраста и не совсем понимал страсть поколения родителей к нему, страсть, схожую со страстью влюбленного мужчины к женщине, томно желающего ее возращения, но хорошо помнил одну историю, произошедшую с ним в школе на уроке литературы.
- Ты почему не в пионерском галстуке? – спросила его учительница перед уроком спустя несколько лет после распада СССР, когда в принципе все устаканилось, и стало очевидно, что жизнь идет дальше и не собирается возвращаться, когда в школах повсеместно ввели свободную форму, а его альма-матер по-прежнему яростно отстаивала коммунизм, бережно храня бюсты Ленина в вестибюле и отражая осаду нового режима «расхлябанности и разношерстности».
- Так это… - только и сказал Митя, не зная, что придумать. Раскраснелся, потупил взгляд и виновато добавил:
- Забыл!
- А голову ты не забыл? Марш домой за галстуком! – скомандовала учительница и не допустила к занятиям, желая, видимо, вызвать у него чувство стыда и вины, на которых зиждился весь воспитательный процесс того времени. Но вместо этого вызвала у него, на силу скрываемую, недоумевающую улыбку и чувство радости от возможности официально прогулять целый урок, т.к. его дом находился в двадцати минутах ходьбы от школы, а путь туда и обратно с поиском галстука в аккурат укладывался в 45 минут.
- За что они так держались? – спросил он сам себя и продолжил, вплотную подобравшись к секретеру.
Из секретера вывалилась старая черно-белая фотокарточка. На ней были запечатлены все члены семьи. Отец с древком знамени Победы в руках и той самой фирменной улыбкой на устах, благодаря которой он регулярно попадал в хроники, а Юрий Гагарин стал первым космонавтом в истории. Подле него выглядывал маленький Митя с тонким деревянным посохом и горстью воздушных шариков, привязанных к гвоздику на верху палки. Тут же стояла и мама в белом плаще и беретке и держала те самые бумажные цветы. Все трое искренне радовались чему-то. Весне, миру, труду, конечно же.
- Какие счастливые мы здесь! – заметил Митя. – Да, странное время!
На этом Митя решил закончить на сегодня, покинув свой пыльный офис. Вечером, когда стемнеет, ему предстояло ещё вывести всё собранное добро в ближайший контейнер с мусором, находящийся в районе «больших» домов, что располагались возле школы. Везти смердящие мешки средь бела дня через всю улицу у него и в мыслях не было. Но на всякий случай мать напомнила ему о местных правилах, предупредив:
- Нельзя! Засмеют!
- Как страшно! – решил прикинуться независимым от общественного мнения Митя. Мать заполыхала и довольно жестко отрезала:
- Это тебе не Питер!
Да Митя и сам всё понимал, не понимая ничего одновременно. Конечно, в большом городе ты можешь пройти в толпе с телегой и остаться незамеченным. В маленьком же, пустынность улиц очень обманчива. Еле уловимый шорох за занавесками… «Показалось» - подумал ты. В то время как рентгенографический сканер уже насквозь просветил твое бренное тельце и мгновенно отправил подробный отчет по отработанной десятилетиями схеме в головную организацию местного КГБ, управляемую бабой Маней и расшифровывающуюся как «кто где был». Всё четко и слаженно, не нарушая правил и субординации, с минимальной погрешностью, но чуть более уточняющими данными на выходе. Помните легенду о семи подводах добра? И если предкам светлая память о прародителях не дает усомниться в доброте добра, а лишь немного в количестве, то, пройдя через закоулки и коридоры КГБ, поверьте, его запах станет совсем иной. Вроде те же пять букв, но почувствуйте разницу.
Потому сегодня и ждали ночи полные мешки добра на телеги три. Долгое время оно надеялось, что ещё пригодится, и из него смастерят конфетку, но, как видите, судьба распорядилась иначе. Хотя какая могла выйти конфетка из старомодных туфель, заскорузлых от долгого лежания и перепадов температур? Хороший вопрос, ответ на который нам стоит, наверное, уточнить у главы семейства, пришедшего с горя домой в этой роли к вечеру.
- Что? Всё выгреб? – начал он с вызовом.
- Батя, ну ты только посмотри, что здесь за хлам?! – эмоционально втянулся в разговор Митя. – Без слез не взглянешь. Ну, о чём тут можно жалеть?
- Зато тебе ничего не жалко, как я погляжу. Готов отца родного на помойку выкинуть. Нет, что ни говори, а в наше время было уважение к старшим. – с горечью в голосе и нарочито пафосно и театрально произнес отец. Так, что Митя заулыбался и хотел было зааплодировать его дремавшему доселе таланту и вырвавшемуся так неожиданно наружу.
- Браво! Верю! – отпарировал он. Сделал паузу и добавил. - Бать, а сейчас то чьё время?
- Больно умный, да? Ты это, к словам не цепляйся! – сказал только он и пошел спать с устатку. А Митя остался дожидаться темноты, чтоб по-тихому пристроить «долгую память» на новое место жительства. Впрочем, по-тихому у него это сделать всё равно не получилось, т. к. телега в ночи, как назло, клацала и скрипела всю дорогу, напевая себе под колесо, словно заезженную пластинку, одну и ту же фразу из песни «Нежность»: «Мы – память, мы – память, мы звёздная память друг друга!»
- Чёрт тебя дери, старая ты кляча! Я тебя смажу! – пробормотал Митя и вдруг поймал себя на мысли, что эти слова, высказанные с такой силой и агрессией в голосе, скорее принадлежат его отцу «в образе», нежели ему самому. Отчего ночь стала казаться темнее, и ему взгрустнулось.
Но к утру он всё позабыл, проснувшись в абсолютно отличном расположении духа, полным сил и энергии. Как ни странно в таком же пребывал и отец. Он суетился и хлопотал что-то по дому, казалось, напрочь забыв об истории с чердаком. Митя пристально посмотрел на него, как бы спрашивая, что явилось причиной сей перемены. Но не найдя ответа, отправился в музей истории. Сегодня там его поджидали абсолютно удивительные вещи.
- Back in U.S.S.R! – заорал Митя, воображая себя Полом Маккартни, и энергично схватил старую гитару отца, попавшуюся как нельзя кстати. К сожалению, он не был силен в пении и совсем не умел играть на гитаре, в отличие от папы, но, тем не менее, импровизация удалась довольно не дурно. На крики сбежались родители, встав в прихожей у лестницы под люком и задрав головы кверху.
- Митя, чего?
- Гитара нужна? – ответил он на еврейский манер. Отец вспыхнул.
- Дайка мне её сюда. – спокойно сказал он и протянул руки к своему забытому инструменту, с которым было связано столько воспоминаний. В молодости, когда Митя только родился, он успешно выступал с ним на сцене в Доме Искусств, имел приятный баритон и однажды даже был приглашен в какой-то известный ансамбль, но под протестным натиском жены, видевшей в профессиональном творчестве только пьянки и разгул, отказался от этого пути. Но как только инструмент попал к нему, его пальцы мастерски пробежались по струнам и стали перебирать рычажки настроек.
- Папа, а почему ты сейчас не играешь? Тебе же нравилось…
На что отец замешкался. «Свалить на жену и обстоятельства? Может быть на возраст? Другие заботы? Отсутствие времени? Неудачливость?» Сколько бы он не придумывал себе ответы, все они казались какими-то лживыми и несуразными. Почему мы живем и часто отказываемся от того, что нам приносит удовольствие? Почему мы перестаем находить время для себя и собственной радости, прикрываясь какими-то вполне логичными со стороны доводами? Ведь давно известно, что кто ищет, тот найдет, и кто по-настоящему хочет, тот имеет.
- Нравилось! – только и сказал он и вышел из прихожей с гитарой в обнимку.
А Митя вернулся к другим экспонатам. Первым ископаемым, попавшимся на пути у Мити, стала абсолютно странная конструкция из проржавелых железяк и довольно крупной плоской стеклянной колбы, на четверть заполненной какой-то странной жидкостью с зеленой бахромой. Определить назначение сего предмета юноша, как ни старался, не мог.
- Мам, а что это? – с любопытством спросил он, слезая с чердака с увесистой штуковиной. Мама улыбнулась.
- Это, сынок, увеличительная линза от телевизора КВН. К нам его вся улица приходила смотреть. К ней еще наклейка разноцветная прилагалась тогда, чтоб изображение было цветным.
- Жаль, что потерялась! – подколол ее Митя. – Ну, ничего итак послужит… – добавил он, еле сдерживая смех.
- Самой смешно. Но ты пойми, мы ведь дети послевоенные военных родителей, познавших голод и нужду во всём. В войну любая мелочь могла пригодиться. И пригождалась! Страх дефицита всего очень плотно засел в нас. И вроде всё осознаешь головой, а руки уже припрятали.
- БЕлки вы мои, бЕлки. – ласково произнес он. - Стратегические запасы на зиму, значит, делали. Ну, пойду пороюсь в них ещё.
Кримпленовые платья, клешеные брюки, детская одежда, коляска, Митины детские игрушки мелькали перед юношей странной россыпью желудей, периодически казавшимися ему скорее апельсинами.
- Господи, ну кто это будет носить? Какой ребенок играть? – с недоумением вырвалось у него и он начал всё сгребать к выходу. – «Пожалуй, на сегодня можно и закончить, а то придется всю ночь возить» - подумал он и стал поочередно спускать мешки во двор. А когда «последний» оказался там, Митя между прочим отметил, что предыдущие стоят как-то не так. Машинально оглядевшись, ревизор уловил краем глаза странное движение в гараже сквозь щелку между приоткрытыми воротами и колодой.
- Кто здесь? - громко сказал он и быстро зашагал в сторону гаража.
Ещё через мгновение перед ним предстал отец, пытающийся лихорадочно замести какие-то следы. Увидев Митю, глаза его забегали.
- Ты что тут делаешь? – удивленно спросил сын. – Я уж думал какие воры к нам забрались?
- Да я это… - заёрзал папаша. - … машину решил протереть. – на ходу сочиняя, добавил он. - Давно свою ласточку не убирал.
- Ясно! – ответил Митя, заметив в руке тряпку, недавно сложенную им в мешок, но сделал вид, что не понял этого. – Надо бы нам с тобой потом и гараж разобрать, как считаешь, бать? – сказал он и, не дожидаясь ответа, ушел домой в своих мыслях. «Ну, что поделаешь с этими белками?! А начнём гараж разбирать, ведь перепрячет в сарай, из сарая в баню, а из бани поди обратно на чердак… Круговорот вещей в хозяйстве. Хитрый лис!»
К ночи мешки стали немного легче и менее целыми, но Митю это не злило, а скорее веселило. В конце концов, большую часть он всё равно увезёт в контейнер.
- Может вот эти-то мешки не кидать в сам контейнер? А поставить рядом? Тут вроде детские вещи есть неплохие, может кому и сгодятся, Мить?! – робко заикнулась мама. На что Митя испытал прилив очередного негодования, закатил глаза вверх и придал своему лицу выражение Роберта Дауни-младшего, ставшее в Интернете популярным мемом под названием «Твое лицо, когда…».
- Мама, ну сколько можно?! Хватит жалеть! Достаточно! Может ещё на «Авито» выставим? Раньше всё надо было отдавать в добрые руки.
- Митя, да я так. Пошутила, не бери в голову… - стала оправдываться женщина. А Митя покатил первую смазанную телегу.
- Куркули! Бешеные бЕлки! – ругался он, идя по дороге. – Ну, вот как им ещё вталдычить... Ладно отец, но мама-то…
Но потом затих, спокойно доделав свое дело. На пути он внимательно рассматривал звёздное небо и мысленно общался со звездами, которые, казалось, отвечали ему подмигиванием. Или это приснилось ему? Наутро Митя уже не мог отличить сна от яви, небыли от были. Так, погруженный в свои размышления, он и приступил к дальнейшему разбору чердачного пространства. Отца вызвали на работу с утра, мать ушла «на сутки», а значит, сын сегодня мог рассчитывать на вывоз «драгоценного товара», минуя тайный блокпост таможни в их лице. Да и оставалось здесь не так и много. Один неразобранный угол да мебель. На счёт судьбы последней он сомневался, т.к. что-то ему подсказывало, что со временем запасы опять начнут пополняться и лучше уж в шкаф, чем в коробки или пакеты на пол.
А пока вершитель судьбы раздумывал, в углу его поджидало более махровое ретро, по всей видимости, положившее начало удивительной коллекции, ещё позавчера готовой поспорить с самим Лувром по количеству имеющихся здесь экспонатов. Среди прочего старья под руку ему попался неподъёмный чугунный утюг. «Должно быть, он принадлежал бабушке» - догадался Митя. – «и она отправила его сюда, т. к. «надёжи» на электрические никакой не было». Перед глазами у молодого человека мгновенно вырос её образ. Она была очень добрая и одновременно жесткая женщина, любящая его безмерно, но боящаяся вырастить внука избалованным никудышным человеком. Вообще, если бы его попросили охарактеризовать бабушку одним словом, то, наверное, из всех он бы выбрал «страх». Да, жизнь не баловала её и с каждым годом давала всё больше и больше оснований для страхов, которые сбывались с поразительной точностью. Но она никогда, даже на минутку, не задумалась, что причинно-следственная связь здесь диаметрально противоположная, что, собственно, страхи, переданные ей с молоком матери и подкрепленные войной, воплощали в жизни разные неприятные события и в мирное время. Нет ничего удивительного в том, что и отец так поглощён ими. Она передала ему их по наследству со своим молоком, пригладив хорошенечко этим чугунным утюгом. «Ну, а дальше в цепочке наследников значусь я» - опять пришла мысль к Мите, беспокоившая его последнее время. Недавно он прочитал книгу Гарсия Маркеса «Сто лет одиночества» и остался под впечатлением. Но не проблема одиночества людей, поднятая в ней, так тронула его, а скорее другой вопрос. Какой? Он крутился на языке, но Митя никак не мог найти ему достойных одежд посреди кучи тряпок. Как вдруг его пронзило, и юноша признался сам себе, что очень боится стать таким же как отец, боится «заболеть» его боязнью и собиранием тряпочек. Что вся эта преемственность поколений, наследие чего-то неосязаемого, уместившегося тогда на тех чёртовых семи подводах, передача сценариев от отца к сыну и неистовое стремление следовать им с поразительной скрупулезностью волновала и даже пугала его. Завидная перспективка, что тут скажешь. Он отмахнулся от нее, как от назойливой мухи, направив свой взор на другой предмет. На сей раз это был потертый шлем танкиста военных лет, принадлежащий дедушке. Дед прошел всю войну и вернулся с неё героем, почетным человеком. Быстро женился и выстроил этот богатый, по тем меркам, дом, быстро «нарожал» детей и почти также быстро почил в бозе, по всей видимости, не смирившись с негеройскими буднями, оставив после себя только ватную шапку с ушами. Куда он так торопился? Об этом партизански умалчивала последняя история рода по линии отца, знакомая Мити и деревянным стенам. Торжественно спустив остатки наследства вниз, юноша вновь поднялся на чердак, чтоб еще раз осмотреть помещение. Плюхнулся опять на то самое, как многое здесь - в прошлом роскошное, кресло и ещё раз вгляделся в картины, протертые им от пыли и бережно оставленные висеть на своих местах. Пышная незнакомка с отборной гроздью белого винограда вдруг развернулась к нему и подмигнула, а юная дева с младенцем на руках еле заметно улыбнулась.
- Не стыдись своего прошлого. Не беги от него и не бойся. Оно было и благодаря ему, ты живешь. Поклонись ему, скажи «спасибо» и довольно. Да, это твой старт, но финал мы пишем сами. Кем стать, во что верить и куда идти – выбор всегда за человеком! Что взять с собой, а что оставить в легенде – решаем только мы! Мне всё равно - откуда ты, мне важно знать – где ты хочешь оказаться. Какова твоя мечта? Стать героем? Или быть им всю жизнь?
Митя оторопел. Чей это голос слышался сейчас? Он внимательно присмотрелся, потер глаза, но всё затихло. В закатном солнце, пробивавшемся в окно, он увидел частички пыли, плавно вальсирующие броуновский танец в воздухе. «Быть! Быть! Быть!» - пульсировало у него в висках. Пока он не опомнился, поняв, что это раздается звонок в доме, а здесь слышится каким-то странным жужжанием.
У дверей стояла соседка, пришедшая к матушке на консультацию по вопросу: «какую нужно выпить таблеточку, чтоб хорошо себя чувствовать?».
- Мамы нет, она на работе. – ответил запыхавшийся Митя.
- Небось и вчера она в ночь работала? А ты пока её нет потихоньку имущество растаскиваешь? Знаю я вас наркоманов… - завелась раздосадованная отсутствием медсестры бабка. Хотя, должно быть, она сюда и пришла, чтоб сообщить матери пренеприятнейшее известие об её оболтусе, да не утерпела, выпалив всё что так бережно несла в него.
- Баб Мань, да Вы что? Какое имущество? Мусор я вывожу с чердака. Вон посмотрите. – зачем-то пустился в оправдания Митя, указывая ей на мешки, собранные сегодня. – А Вы откуда знаете? Вы же живете в другой стороне?
- Разведка донесла! – сказала старушка, поджала нижнюю губу и поплелась восвояси.
Посему Митя, осознав глупость ночных перевозок, решил взяться за них сейчас. Всё равно судачат. Когда он вернулся с последней ходки, отец был уже дома. Он сидел очень счастливым на диване и бренчал на гитаре, мурлыкая под нос свою любимую «Серёжку ольховую»:
- Сережка ольховая выше любого пророчества.
Тот станет другим, кто тихонько ее разломил.
Пусть нам не дано изменить все немедля, как хочется,-
Когда изменяемся мы, изменяется мир.
На этих словах он поднял глаза и, увидев сына, улыбнулся ему фирменной «улыбкой Гагарина», мелькающей теперь во многих огородах на грядке гладиолусов.